Предислови

В этой книге я рассматриваю двойственный характер "веры".

Есть два - и только два - образа (или типа) веры. Конечно, существует великое множество содержаний веры, но собственно вера известна нам лишь в двух основных формах. Обе они проявляются в нашей повседневной жизни. Одна форма веры выражается в том, что я доверяю кому-либо, пусть даже у меня нет "достаточного основания" доверять этому человеку. Другая форма веры обнаруживается в том, что я, тоже без достаточного основания, признаю истинность чего-либо. В обоих случаях невозможность обоснования указывает не на недостаток моих интеллектуальных способностей, а на существенную особенность моего отношения к человеку, которому я доверяю, или к содержанию, которое я признаю истинным. Это отношение по самой сути своей не строится на "основаниях" и не следует из них. Конечно, всегда можно сослаться на некие основания и причины, но они никогда не смогут объяснить мою веру до конца. Причина здесь всегда отыскивается задним числом, даже если она появляется на ранних стадиях процесса. Иначе говоря, причина возникает вместе с признаками своего позднего происхождения. Это вовсе не значит, что дело идет об "иррациональных феноменах". Моя рациональность, присущая мне способность к рациональному мышлению есть лишь часть, частичная функция моего бытия. Когда же я "верю"- одним или другим образом, - то в веру вступает все мое бытие, целостность моего бытия. В самом деле, вера становится возможной лишь потому, что в отношение, называемое "верой", вовлечено все мое бытие. Но то, что мы называем личностной целостностью, способно осуществиться, лишь если мышление, не искажаясь и не умаляясь, входит в личностную целостность и может действовать в ней, став ее частью и получая от нее свои существенные характеристики. Конечно, недопустимо заменять эту целостность "чувством". Чувство - отнюдь не "все" (вопреки известным словам Фауста), чувство в лучшем случае лишь признак, указывающий, что мое бытие готовится стать целостным, а чаще чувство только вводит в заблуждение: оно создает видимость целостности там, где она на самом деле не состоялась.

Отношение доверия основано на состоянии соприкосновения: соприкосновения моей целостности с тем, к чему я испытываю доверие. Отношение признания основано на акте принятия: моя личностная целостность принимает то, что я признаю истинным. Но содержание обоих этих отношений не сводится к тому, на чем они основаны. Естественно, что соприкосновение в доверии ведет к принятию того, что исходит от человека, которому я доверяю.

Принятие признаваемой мною истины может вести к соприкосновению с тем, о ком эта истина свидетельствует. И все же в одном случае первично существующее соприкосновение, в другом - совершившееся принятие. Очевидно, что доверие тоже имеет начало во времени, хотя сам доверяющий не знает этого начала: он по необходимости отождествляет его с началом со прикосновения. О признающем же нужно сказать, что признаваемую им истину он воспринимает не как нечто новое, возникшее и утверждающее себя именно сейчас, а как нечто вечное, лишь актуализировавшееся сейчас. И все же в первом случае решающим фактором оказывается состояние, во втором - акт.

Религиозная вера представляет собой один из этих двух образов веры, проявляющихся в сфере безусловного. Это значит, что отношение веры здесь - уже не отношение к кому-то или чему-то по сути своей обусловленному, а безусловному лишь для меня, но отношение к тому, что само по себе безусловно. Итак, в религиозной области тоже выделяются два этих образа веры. В одном случае человек "находится в" отношении веры, в другом - он "обращается к" отношению веры. Человек, находящийся в нем, есть прежде всего член общины, союз которой с Безусловным охватывает и определяет также и этого человека. Человек, обращающийся к отношению веры, есть прежде всего индивид, ставший одиночкой, и община здесь возникает как объединение обращенных одиночек. Однако не следует чересчур упрощать этот двойственный характер веры, сводя его к обычной антитезе. Помимо сказанного выше надо учитывать еще одну существующую здесь противоречивость, очень важную для истории веры. Упомянутое состояние, в котором находится человек, есть, конечно, состояние соприкосновения с партнером, т. е. это близость. Но во всем, что произрастает отсюда, все же сохраняется последняя, неустранимая дистанция. А акт признания истины уже предполагает дистанцию между человеком (субъектом признания) и его объектом. Но зарождающееся здесь отношение к тому, на кого указывает признаваемая человеком истина, может перерасти в теснейшую близость и даже в чувство слияния.

Классический пример первого из этих двух образов веры - ранний период Израиля, народа веры, - общины веры, которая возникла как народ, и народа, который возник как община веры. Классический пример второго образа веры - ранний период христианства, новой структуры, которая при распаде старого, оседлого Израиля, а также народов и общин веры Древнего Востока возникла из смерти великого сына Израиля и из веры в его воскресение. Первоначально эта новая структура стремилась, в ожидании близкого конца истории, заменить распадающиеся народы общиной Бога, а затем, когда история началась снова, эта структура стремилась собрать новые народы в наднациональное единство церкви, "истинного Израиля". Израиль, напротив, возник в результате воссоединения более или менее разобщенных родственных племен и традиций их веры. На языке Библии это выражается следующим образом: Израиль возник в результате заключения союза между этими племенами и далее - в результате договора между союзом этих племен и их общим Богом, который стал их Богом-союзником. Сама эта вера в Бога родилась (если полагаться тут на библейские повествования, что я считаю возможным) из

странствий, в ходе которых складывались племена и народ. И народ считал Бога

своим предводителем в странствиях. Таким образом, здесь индивид находится

внутри объективной памяти поколений об этом предводительстве и об этом

договоре, его вера есть постоянное доверие к заключившему договор и

предводительствующему Господу, доверчивое постоянство в соприкосновении с

Ним. Этот образ веры изменился лишь позднее, в пропитанной эллинистическим

влиянием диаспоре, когда еврейские миссионеры пытались приспособиться к тем,

кого стремились привлечь на свою сторону, но глубочайшее ядро веры и здесь

едва ли было затронуто. Христианство, напротив, начинается как диаспора и

миссия. Миссия означает тут не просто распространение веры, она составляет

жизненный нерв общины, так как именно миссия обеспечивает повсюду

существование сообщества верующих и тем самым воплощение нового народа

Божьего. Призыв Иисуса к возвращению в "пришедшее" царственное правление

Бога стал делом обращения - обращения в веру. Жаждущему спасения человеку в

момент отчаяния предлагается спасение с одним условием: если он верит, что

спасение уже произошло, и произошло именно таким образом. Здесь речь идет не

о постоянстве, а о его противоположности - о перемене. Обращаемому

предъявляется требование и предписание поверить в то, что не составляет

преемственности с его прежней верой, т. е. совершить "прыжок веры". Конечно,

внутреннее пространство веры понимается здесь не просто как согласие с

истинностью чего-то, а как устройство самого бытия; но преддверие этой веры

- согласие с истинностью того, что раньше считалось неистинным и даже

абсурдным, и никакого другого доступа к этой вере нет.

Едва ли нужно специально разъяснять, что принцип веры, покоящейся на

признании и принятии в смысле согласия (с какого-то момента) с истинностью

чего-либо, имеет греческое происхождение. Этот принцип стал возможен в

результате того, что греческая мысль разработала представление об акте

признания истины. Что же касается неноэтических элементов, присутствующих в

протохристианской миссии и соединившихся с этим центральным принципом, то

они происходят главным образом из мира эллинизма.

При сравнении этих двух образов веры я по большей части ограничиваюсь,

с одной стороны, протохристианством и ранним христианством, при этом почти

исключительно новозаветными документами, а с другой стороны, текстами обоих

Талмудов и мидрашей; они восходят к ядру. фарисейства, на которое, конечно,

повлияла греческая культура, но при этом не покорила его. К еврейству

эллинистической диаспоры я обращаюсь лишь для необходимых пояснений. (Что

касается Ветхого Завета, то вопрос о его влиянии на фарисейский иудаизм

связан с проблема ми его интерпретации внутри фарисейской традиции.) И тут

обнаруживается, что Иисус и центр фарисейства содержательно связаны между

собой, точно так же, как раннее христианство и эллинистический иудаизм

содержательно связаны между собой.

Я часто называю один из этих образов веры еврейским, а другой -

христианским. Я вовсе не имею в виду, что евреи вообще или христиане вообще

верили и сейчас верят именно так. Эти названия обозначают лишь то, что один

из этих образов веры нашел законченное выражение у евреев, а другой - у

христиан. Каждый из этих образов веры привился и на "чужом" поле:

"еврейский" в христианстве, но также и "христианский" в еврействе, причем

еще в дохристианском еврействе. Объясняется это как раз тем, что

"христианский" образ веры возник из эллинистической религиозности, т. е. из

религиозности, сформированной позднегреческим эйдосом в эпоху разложения

ближневосточной цивилизации. Эта религиозность просочилась в иудаизм еще до

того, как она же помогла созданию христианства. Однако лишь в раннем

христианстве этот тип веры развился до полной зрелости и стал в точном и

строгом смысле слова верой верующих. Итак, под "христианским" образом веры я

имею в виду принцип, который в первоначальной истории христианства

соединяется с подлинно еврейским принципом. Но, как уже было сказано,

следует помнить, что в учении самого Иисуса, как оно известно нам из

древнейшей части евангельских текстов, господствует подлинно еврейский

принцип. И когда впоследствии христиане делали попытки вернуться к чистому

учению Иисуса, то из-за приближения к еврейскому типу веры (а также по

другим причинам) здесь нередко завязывался неосознанный диалог с подлинным

иудаизмом.

Рассмотрение образов веры в их различии ведет к рассмотрению содержаний

веры в их различии - в той мере, в какой между образом и содержанием веры

существует внутренняя связь. Анализ этой связи и составляет главную задачу

моей книги. Кажущиеся отклонения тоже направлены на решение этой задачи.

* * *

Едва ли нужно специально говорить о том, что мне чужды какие бы то ни

было апологетические намерения.

Новый Завет вот уже пятьдесят лет остается одним из главных предметов

моих исследований. Я думаю, что я добросовестный читатель, непредвзято

внимающий тому, что ему сообщают.

Иисуса я с молодых лет воспринимал как своего великого брата. То, что

христианский мир считал и продолжает считать его Богом и Спасителем, всегда

казалось мне фактом величайшей важности,

который я должен стараться понять ради Иисуса и ради самого себя.

Некоторые итоги этого стремления понять запечатлены здесь, в моей книге. Мое

собственное братски открытое отношение к Иисусу становилось все крепче и

чище, и сейчас я смотрю на него более твердым и чистым взглядом, чем

когда-либо раньше.

Сейчас мне яснее, чем раньше, что ему подобает важное место в истории

веры Израиля и что это место не может быть определено с помощью обычных

категорий. Под историей веры я пони маю историю человеческого участия

(насколько оно известно нам) в том, что произошло между Богом и человеком.

Соответственно под историей веры Израиля я понимаю историю участия Израиля

(насколько оно известно нам) в том, что произошло между Богом и Израилем. В

истории веры Израиля есть нечто, что поддается познанию только изнутри

Израиля, так же как в христианской истории веры есть нечто, что поддается

познанию только изнутри христианства. И я прикасался к этому второму "нечто"

лишь с непредвзятостью и уважением, которые свойственны тому, кто слушает

Слово.

Я не раз опровергал здесь ошибочные воззрения на еврейскую историю веры

и делал это потому, что такие воззрения проникли даже в работы крупных

христианских теологов современности, авторитетных для меня в других

отношениях. Без достаточного прояснения того, что следует прояснить, мы и

дальше будем говорить между собой, не понимая друг друга.

* * *

Публикуя эту книгу, я должен с особой благодарностью упомянуть четырех

христианских теологов - двух поныне здравствующих и двух уже покойных.

Рудольфу Бультману я обязан за его основополагающие наставления в

области новозаветной экзегезы. Я вспоминаю с благодарностью не только его

опубликованные труды, но и меморандум о третьей главе Евангелия Иоанна,

который он написал для меня много лет тому назад в ответ на мой запрос. Я

благодарен моему немецкому коллеге, истинному ученому, за этот образец

подлинного научного сотрудничества: его мысли многое объяснили мне и

побудили меня к более глубокому обоснованию моей интерпретации Ин. 3,

отличающейся от той, что предложил Бультман (см. главу 11 этой книги).

Альберту Швейцеру я благодарен за то, что через него, через его

личность и его жизнь я непосредственно узнал, что христианину, а также

христианскому теологу (которым Швейцер никогда не переставал быть) доступна

открытость для мира и тем самым своеобразная близость к Израилю. В сердце

моем навсегда останется воспоминание о тех часах, что мы провели вместе: как

мы с ним странствовали по равнине Кенигсфельда и по пространствам духа. Вряд

ли я забуду и тот день, когда мы открыли (так сказать, рука об руку) двумя

довольно нефилософскими докладами о религиозной реальности заседание

философского общества во Франкфурте-на-Майне. На основе своего тогдашнего

доклада Швейцер написал книгу о мистике апостола Павла. В дарственной

надписи, с которой он послал мне эту книгу двадцать лет назад, Швейцер

говорит, что он показывает, насколько Павел "укоренен в мире еврейской, а не

греческой мысли". Однако я могу связать паулинистское учение о вере,

рассматриваемое в моей книге, лишь с периферийным иудаизмом, который был

именно "эллинистическим". Напротив, мне очень пригодились настойчивые

указания Швейцера на то, что образ раба Божьего из Второисаии имел

существенное значение для Иисуса. Уже в 1901 г. Швейцер дал сильный толчок

моим исследованиям на эту тему. Я храню благодарную память о покойном

Рудольфе Отто за его глубокое понимание величия Бога в еврейской Библии и за

ряд значительных и реалистических идей в его исследовании об эсхатологии,

важность которых не обесценивается его ошибками. Но еще больше я благодарен

ему за благородную прямоту, с которой он открыл мне свое верующее сердце во

время наших перипатетических бесед. Сильнее всего на меня подействовала

первая из этих бесед: вначале я должен был пробить брешь в психологической

стене, которой он окружил себя, и затем открылась не просто незаурядная

религиозная индивидуальность; в пространстве общения между двумя людьми

открылось присутствие Присутствующего.

Я благодарен моему покойному другу Леонгарду Рагацу за его дружбу, в

которой выразилась и его преданность Израилю. Он видел подлинный лик

Израиля, видел и тогда, когда политические коллизии стали искажать для мира

этот лик до неузнаваемости, и он любил Израиль. Он чаял грядущего, пока еще

немыслимого согласия между ядром сообщества Израиля и подлинной общиной

Иисуса; согласия, которое возникнет не на еврейской и не на христианской

основе, а на основе того, что объединяет Иисуса с пророками, - на основе

призыва к человеку вернуться к Богу и вести о царстве Бога. Его постоянно

возобновлявшийся диалог со мной - при встречах, в письмах и просто в

молчаливом бытии - был для него подготовкой к диалогу между этими двумя

общинами.

Я благодарю своих иерусалимских друзей Гуго Бергмана, Исаака Хайнемана

и Эрнста Симона, прочитавших рукопись, за ценные замечания.

* * *

Я написал эту книгу в Иерусалиме в дни его так называемой осады, а

точнее, разразившегося в нем хаоса уничтожения. Я начал писать ее без плана,

просто воспринимая книгу как возложенное на меня задание, и так глава

появлялась за главой. Работа над книгой помогла мне выстоять в вере и во

время этой войны, для меня самой тяжелой из трех.

Иерусалим - Тальбийе, январь 1950


Прочитайте также: